После окончания института я получил назначение на работу в Донецк. Так уж случилось, что я попал на одну из самых старых шахт в пригороде Донецка, Макеевке. Это были годы ужасного антисемитизма на Украине, и «дело врачей» стало как бы макушкой вулкана, который вот-вот должен был проснуться и своим извержением поглотить многие тысячи людей, которые пережили Катастрофу. Я был далёк от этой надвигающейся новой катастрофы. Я, молодой специалист, работал в шахте в двухтысячном коллективе начальником внутришахтного транспорта. Как еврей я не чувствовал себя в чём-то ущемлённым, правда, меня «перекрестили» и обращались ко мне по-русски, называя Виктором Павловичем. В остальном же я совершенно не испытывал никакого душевного дискомфорта, в том числе и со стороны руководства шахты видел только уважение. Мне предоставили квартиру в новом доме посёлка Победа, где жили все молодые специалисты. Это было удивительно. Сами шахтёры жили в другом посёлке, который между собой называли Шанхаем. Это был частный сектор, построенный после войны руками самих шахтёров из подручного материала. Чаще всего это были саманные домики или глинобитные. Конечно, работа на шахте была не сахар. Непривычно физически для молодого городского человека. Аварии случались очень часто. Это было обычным явлением. Шахта была старая, построена ещё до 1917 года, когда она называлась шахтой «Иван», а при мне была переименована в шахту имени Ленина. Шахта огромная: протяжённость только подземных железнодорожных путей составляла 40 километров. Сотни рабочих, десятки электровозов, и работа в три смены. Для инженерно-технических работников – без выходных, как во время войны. Трудно было мне, молодому специалисту, руководить таким большим коллективом.
В 1951-1954 годах порядки были жёсткие, сталинские. Я был далёк от событий в стране. Конечно, я читал газеты и журналы, слушал радио и знал, что в Москве арестована группа врачей, якобы вредителей, отравителей, и что среди них – евреи-профессора Кремлёвской больницы. А тут ещё случилась большая авария на шахте, и приехала комиссия для разбора случившегося. Тогда погибла целая бригада шахтёров. Меня также допросили, и было, конечно, очень волнительно. Хотя, в общем, к этой аварии я был не причастен. Однако следователь из НКВД, допрашивая меня, пытался сделать меня причастным к этому несчастному случаю. Я знал из писем мамы, что «дело врачей» коснулось многих евреев Украины. Узнаю, что старший брат был уволен из военной академии и с трудом устроился работать в среднюю школу преподавателем географии. Другой брат работал начальником зелёного хозяйства Кременчуга и был уволен. С большим трудом он устроился на кожевенный завод рабочим по обработке сырых кож животных. Узнаю, что в городах Украины ожидаются чуть ли не еврейские погромы. Евреев выгоняют, иногда выбрасывают из городского транспорта, увольняют профессоров из институтов, а иногда и нападают на них сами студенты. В общем, обстановка была сложная и пугающая. Но я-то работаю в шахте. Куда ещё ниже могут меня опустить? Конечно, разговорчики между шахтёрами слушаю. В разговорах со мной мне дают понять, что я «свой мужик», раз я выбрал такую профессию. Я почти свой, но вот врачи-евреи, вот эти отравители наших «вождей», – это, как заноза, всегда присутствует в их «беседах» со мной. Чувствую эту тему в разговорах с начальником шахты. Изменилось отношение ко мне с его стороны. Всё чаще он, выговаривая мне своё недовольство делами на моём участке работы, употребляет оскорбительные выражения о моей национальности. Иногда, сидя в своём кабинете, слышу, как топчутся рабочие у дверей и кто-то хочет войти ко мне в кабинет для разговора, но его останавливают другие: «Не ходи туда, там жидом воняет». Наконец понял, когда меня перевели с инженерной должности в диспетчеры шахты, а затем мастером. Но работать надо. Уволиться невозможно. Нужно отработать три года как молодому специалисту. Конечно, понимаю, что выбор профессии был большой ошибкой. Нужно было отслужить в армии, и тогда, возможно, я мог бы осуществить свою мечту.
И вот 5 марта 1953 года я прихожу на шахту к шести утра и вижу – тысячи людей собрались у шахты и плачут, плачут… И начальник шахты взахлёб плачет. Спрашиваю: «Что произошло?» – «Умер Сталин. Врачи отравили, конечно. Евреи!» Я подумал – это его Бог наказал за «дело врачей». После этого стало работать ещё труднее. Иду на работу как на каторгу. Чувствую даже спиной, что я здесь чужой. Но как говорят – не было бы счастья, так несчастье помогло. На шахте случилась новая большая авария в мою смену. Проходчики неожиданно наткнулись на старую штольню, наполненную подземными водами, и эти воды стали заливать шахту. В считаные минуты вода заполняла все выработки шахты, и казалось, что спасения не будет. Электроэнергия сразу отключилась, подъёмные лифты не работали. Что делать? Как выбраться из шахты? Один старый шахтёр повёл всех, кто мог бежать, по заливаемым выработкам к запасному стволу – выходу из шахты, о котором он знал. Вода доходила уже до груди. Это был выход из шахты, из глубины 600 метров, на поверхность по старой деревянной лестнице, которой не пользовались уже десятки лет. Подъём наверх по скользким ступенькам лестницы, замшелым от многолетней плесени, и практически в полной темноте. Лишь у нескольких человек ещё светили ручные лампы. Подъём был очень трудным, но мы спаслись. Вылезли на поверхность где-то вдали от шахты, упали на землю обессиленные и мокрые. Многие после этого попали в больницу. Попал в неё и я. Работала в ней моя знакомая, молодая врач из Харькова. Я попросил её дать мне заключение, что у меня мокрый плеврит и что мне нельзя работать в шахте. С огромным трудом удалось уволиться «по состоянию здоровья». На этом и закончилась моя шахтёрская профессия.