Мы, люди, зачастую, подобно зверям, не интересуемся, не помним, часто не хотим знать о своих корнях и о тех, кто нас породил на свет божий. Это печально, конечно. Вдруг, на старости лет, человек думает: «Почему я, когда были живы родители, не поинтересовался тем, кем были мои бабушки и дедушки, тёти и дяди и их дети». Где уж думать в детские годы, если деда и бабушки нет в живых, и ты их не видел, родившись после их ухода. Мне не повезло в этом смысле. Я родился в семье пятым ребёнком и не застал никого из дедушек и бабушек на земле. О них в доме никогда не вспоминали. Разве что мама думала и помнила о своих родителях. На кладбище мы не ходили никогда. В Кременчуге еврейское кладбище было уничтожено в 1925 году. На его месте устроили артиллерийский полигон, а огромными плитами солдаты вымостили дорогу к военным складам, окружённым колючей проволокой. И всё. Ни кладбища, ни могил моих предков со стороны мамы не осталось. Со стороны отца кое-что осталось в памяти больше. Мой дед, папин отец, был ещё жив, когда я родился. Он тогда жил на Западной Украине, которая была тогда польским владением.
Прошло более сорока лет с того момента, как ушли из жизни мои родители, однако память о них – это святое. А святое – это от Бога. Говорят, что родителей не выбирают. Но если можно было бы выбирать, то, конечно, я бы выбрал моих родителей: простых, малограмотных, бедных и добрых. Отец родился в 1892 году. В десять лет он лишился матери, и ему пришлось работать подмастерьем. В 1914 году двадцатидвухлетнего отца призвали в царскую армию. Старшие братья отца – Эля и Лёва – уехали в Америку, а брат Йосеф, имея семью, остался с дедушкой в местечке Мациёв. Будучи совершенно безграмотным, плохо зная русский язык, отец был определён на самую тяжёлую службу в армии – смазчиком оружия. На фронт он попал уже в первый же год войны и находился на передовой два года. Он был тяжело ранен в голову, потерял слух и был отправлен в военный госпиталь города Харьков. В феврале 1917 года, когда произошла Февральская революция в России, мой отец находился ещё в госпитале. Начальник военного госпиталя, собрав всех раненных солдат и офицеров и срывая с себя генеральские погоны, кричал: «Конец царскому режиму! Конец войне! Все свободны!» Правда, скоро пришёл новый приказ временного правительства Керенского, что война продолжится. Всем раненым предписывалось пройти медкомиссию и годным к строевой – отправиться в свои части. Отец прошёл медкомиссию и, несмотря на контузию и частичную потерю слуха, был признан годным и направлен в свою часть на фронт. Но он решил, что хватит ему войны, крови и потерь. Он дезертировал и уехал в город Кременчуг, где нашёл себе работу на махорочной фабрике, работая там всегда в ночную смену, днём же скрывался и отсыпался у одной еврейской женщины, которая делала это в надежде, что со временем он женится на ней. В один из еврейских праздников он решил пойти в синагогу, и судьба его сразу изменилась. В синагоге он увидел группу беженцев из Литвы, среди которых оказалась моя мама. Мама была со своими родителями и сестрой Мэрой. Он подошёл и познакомился. С тех пор он стал ухаживать за моей мамой и ушёл из своего укрытия и от женщины, которая его прикрывала. Конечно, как говорил папа, был большой скандал. Эта женщина обещала отомстить ему за измену и угрожала облить лицо мамы кислотой и лишить её зрения, но всё же он сделал предложение маме, и они поженились в 1918 году. А в 1920 году мама родила дочь Миру, а потом четверых сыновей – Фишеля в 1922 году, Хаима в 1925 году, Лёву в 1926 году и меня, Йехиэля, в 1930 году. Так сложилась их общая судьба, судьба моих родителей.
Мама моя, Маша Блюма (девичья фамилия Зальцбург), родилась в 1894 году в Литве в местечке недалеко от Вильнюса. Отца мамы звали Мейер, а как звали бабушку – не знаю. Я родился через десять лет после их смерти. Почему-то думаю, что родители мамы занимались шитьём одежды, и бабушка была белошвейка, то есть мастерица женского белья. Все три дочери их – Цива, Маша и Мэра – были в девичестве белошвейками. Это я запомнил из рассказов мамы. Мамина сестра Мэра, которая жила в Харькове и у которой мы с мамой часто отдыхали, была белошвейкой и после замужества. Она привлекла к этому ремеслу своего мужа, Моисея Гурвича. До 1914 года семья мамы жила в местечке под Вильнюсом рядом с поместьем Столыпина. Все три сестры были грамотными, знали литовский, польский и русский языки. Конечно, в доме у них все говорили на идиш. Старшая сестра мамы Цива первой вышла замуж и осталась жить в Литве. Во время Первой мировой войны семья мамы, родители и их две незамужние дочери, стали беженцами. Они попали на Украину, в город Кременчуг. Мама, имея пятерых детей, конечно, была домохозяйкой. Она была хорошей женой и замечательной мамой, настоящей еврейской мамой. Она всё умела: и готовить, и шить детям одежду. Была очень преданным другом папы и отвечала ему любовью. Они прожили вместе более пятидесяти лет. Мама всегда считала, что дети должны быть образованными, и не посылала нас работать, мы только учились. И очень гордилась, что у неё дети все обучены и грамотны. Папа был как раз не из грамотных и окончил лишь четыре класса еврейской религиозной школы. Он был глубоко верующим евреем и до последних дней своей жизни ходил в синагогу. Он был очень добрым отцом и мужем, работящим и мудрым. Они обожали друг друга, в семье никогда не было ругани, скандалов, и любили они друг друга всю свою жизнь.