Итак, в 1943 году в эвакуации я жил вместе с родителями, сестрой и братьями и учился в 6-м классе в городе Ташауз Туркменской ССР. Как мы жили? Это, конечно, тяжёлые воспоминания о том периоде жизни во время Великой Отечественной войны, о детстве тринадцатилетнего мальчика-школьника. Ходил я зимой и летом в одной и той же одежде, рваной обуви на босую ногу, и к тому же полуголодный. Через день я мучился от приступов малярии (тропической лихорадки). Конечно, сердце матери страдало. Многие дети в эвакуации болели и даже умирали от такой жизни, от недоедания и чаще всего от брюшного тифа и дизентерии. Но некоторые выжили благодаря Богу, стали взрослыми людьми и познали неплохие времена и смогли продолжить свою родословную, родив и детей, и внуков, и даже правнуков.
Так вот – лето 1943 года. Старший брат воюет на фронте, и как раз мы узнаём, что он тяжело ранен в танковом сражении под Курском и лежит в военном госпитале в городе Златоустье на Урале. Второй брат – Ефим – в семнадцать лет ушёл добровольцем в Красную армию и уже воюет где-то на Украине. Родители работают в какой-то артели, изготовляющей конверты. Сестра в то же время преподает в сельскохозяйственном техникуме, и там же учится мой брат Лёва. Ну а что я поделываю в эти школьные годы «чудесные»? Каникулы школьные. Шляюсь, болтаюсь бог знает где и с кем. В основном на базаре, или как говорят, на рынке. Был он недалеко от нашей лачуги-кибитки. Родители на работе. Базар – туркменский, азиатский – полный каких-то чудесных и в тот же момент жутко противных запахов. Он меня манил к себе. Здесь люди продавали, покупали, воровали, даже умирали от чёрт знает чего и каких болезней. Здесь на базаре люди ели и пили то, что покупали у торговок и торговцев. И здесь же могли тебя зарезать, подрезать урки, воры – просто так, ни за что – не уступившего кому-то в цене или дорогу. Так что болтаться мне на базаре было совсем небезопасно. Тем более что базар подвергался часто облавам для поимки дезертиров и игроков в рулетку. Вначале я ходил на базар просто пошляться, не зная, чем заняться в школьные каникулы. А затем мне пришла мысль что-то заработать, но на чём я мог заработать? Денег у меня не было, чтобы что-то купить и перепродать. Там, на базаре, набитом людьми разных национальностей, в том числе и из соседней страны Афганистан, люди, одетые в домотканую национальную одежду, халаты, тюрбаны на головах, в мохнатых туркменских папахах, в тюбетейках разных фасонов и расцветок, изнывали от жары. В общем, настоящий азиатский базар, похожий на древний. Всё, что происходило на этом базаре, проходило под аккомпанемент криков ослов, ржания лошадей, рёва верблюдов, блеяния овец и хрюканья диких свиней, привезённых афганцами на продажу. Всё это вместе ошеломляло меня и привлекало настолько, что я забывал, зачем я здесь и то, что надо уйти в свою лачугу и просто читать или просто писать свои стишки. Фрукты, овощи, многочисленные травы и специи источали какие-то небывалые, странные запахи, которые были и приятны, и неприятны, и от всего этого изобилия исходил запах гниения и грязи. Солнце грело, как раскалённая русская печка, и тысячи людей на базаре источали разгорячёнными на солнце телами запахи, больше похожие на вонь. Ведь всё – и люди, и животные, и продукты, которые торговцы раскладывали на глиняной земле, – жаждало прохлады: воды, воды, воды. Дождей здесь летом не бывает.
Так вот, я хочу поведать о мальчиках-водоносах и о себе тоже. Что это за профессия, так нужная в летние, жаркие дни на туркменском базаре? Мальчик-водонос, узбек или туркмен, десяти-пятнадцати лет, с ведром воды из арыка (канавы) и железной кружкой, шныряющий по рядам торговцев фруктами и овощами и между людьми, которые заполонили базарную площадь. Утром базар открывался и вечером закрывался, как крепость, воротами – до следующего утра. В общем, жажда одолевала людей, животных, фрукты и овощи требовали полива для освежения их, чтобы они имели товарный вид и не гнили на глазах покупателей. Вот мальчики-водоносы и исполняли роль спасателей от жары и духоты базара. Они бегали, разносили в вёдрах воду, всегда немного мутную от глины, потому что черпали её из арыков и из канала Шават, который проходил как речка через весь городок Ташауз. Люди покупали у мальчиков-водоносов иногда кружку для питья воды, иногда сразу всё ведро для полива товара. Платили им какую-то мелочь, но чаще всего торговцы-продавцы платили тем же товаром, который они продавали. У каждого мальчика-водоноса через плечо висела торба-мешок, в которую он клал заработанные за воду продукты. А копейки клал в карман чаще всего рваных и грязных штанишек. Продажа воды мальчиками-водоносами шла бойко, и все были, наверное, довольны – и продавцы воды, и покупатели. Но это был городской базар, и так как в городе свирепствовали амёбная дизентерия и брюшной тиф, то милиция часто гонялась за мальчишками-водоносами, трепала их за уши, лупцевала нагайками, отбирала их вёдра и даже сажала в кутузку. Она находилась тут же на базарчике – это был деревянный вагончик, который запирался, и мальчишки-водоносы сидели там до закрытия рынка. Наблюдая эту картину, работу мальчиков, я в душе завидовал этим узбечатам, бегающим по базару как мышки и кричавшим только одну фразу: «Ким су ичесама?» – «Кому воды?» Мне хотелось быть таким же, как они, удачливым, ловким, и заработать что-то и порадовать родителей и себя тоже. Что делать? И страшно, и родители не велят, но они ведь днём на работе, а я один дома. Я просто одурел от желания быть таким, как эти узбечата-подростки, и не думал о последствиях. В один из жарких летних дней я взял из дома оцинкованное ведёрко и алюминиевую кружку и отправился за водой, но я был глуп и неопытен. В соседнем дворе, где жили русские люди, был колодец. Я пробрался к нему, наполнил ведро холодной водой и, кряхтя и прыгая босыми ногами по чёрт знает какой дорожке, прибежал к базару и, как они, стал кричать: «Ким су ичесама, ким су ичесама, ким су ичесама…»
Вначале покупали, чтобы утолить жажду в жаркий день, и давали мне какие-то гроши. Но скоро я заметил, что многие, попробовав из кружки холодную воду из колодца, сплевывали её и говорили ругаясь: «Яман су!» – «Плохая вода!» Я не мог понять, ведь вода чистая – из колодца – холодная. Не то что из грязного арыка Шават, глинистая и часто с разными водоплавающими пауками. Мешок-торба у меня тоже висел за плечами, но я почти ничего не зарабатывал. Один узбечонок-водонос, увидев меня растерянного, подбежал ко мне и сказал по-туркменски: «Это вода плохая, чистая. Наши люди её не любят. Не пьют. Нужна вода из арыка, вода глинистая, мутная и чуть тепловатая, она лучше. Она идёт для полива овощей и фруктов и для питья. Наш народ привык к такой воде, так как всюду в кишлаках пьют воду из арыков, которые служат для полива хлопковых полей». Такое дело мне стало понятно через час, когда я помчался к главному арыку, зачерпнул ведро глинистой воды и вернулся на базар. Торговля сразу пошла весело. Туркмены хвалили мою воду, и узбеки тоже, и поливали ею свой товар, зелёный, лежащий прямо на земле, пили её из кружки и говорили: «О, якши су!», что в переводе «хорошая водичка». Я был счастлив, копейки ложились ко мне в карман быстро и часто, и мой заплечный мешок, висящий на верёвке через плечо, начал наполняться. Кто-то давал за воду сухую, жёсткую, чёрствую лепёшку, кто луковицу, кто яблоко, инжир, помидор или огурец. Подумать только! Пошёл мой бизнес! Я успел за несколько часов сбегать сколько-то раз к арыку, взять из него мутную, тепловатую воду и с ведёрком примчаться на базар. Дело как-то пошло, но я ведь был глуп и решил, что Шават далеко и я очень устаю приносить воду, бегая туда и сюда. А что же делать? У меня не было выносливости и закалки узбечат-мальчишек. Вдруг мне пришла дикая мысль – если люди любят глинистую, мутную воду, эти азиаты всех цветов и внешности, то я могу её сделать из колодезной воды, бросив в ведро кусок глины, которая валялась повсюду рядом, и своей же рукой разболтать в ведре. Я побежал к тому дому, где был колодец, а он был прямо напротив базара, наполнил ведро чистой водой и, бросив в ведро с водой кусок глины, рукой своей помешал – взболтнул. Она стала похожа на арычную воду, и я помчался торговать ею дальше. Но не тут-то было. Обман открылся сразу. Узбеки и туркмены стали пить вначале, а потом сплёвывать или выливать на землю, заявляя: «Яман су!» Плохая вода. И я прогорел.
Но кроме этой неудачи меня ожидал более драматичный финал моего «бизнеса». Расстроенный, я не заметил того, что мальчишки-водоносы вдруг разбежались, их не стало на базаре, я не заметил милиционера-казаха в усах и с нагайкой – грозу всех мальчишек-водоносов; я очнулся, только когда он схватил меня за ухо и так крутанул, что от боли я завизжал как собачонок, которому сапогом наступили на лапку, и заплакал. Конечно, он приказал вылить воду из ведра на землю, забрал ведро одной рукой, а другой за ухо повёл меня в «обезьянник», в кутузку, и посадил туда, огрев нагайкой по спине и по рукам. Нагайка была сплетена из кожаных ремешков, тяжёлая, со свинчаткой. В «обезьяннике» сидело уже несколько мальчишек и разных бродяг, воров, и бог знает кто ещё. Было больно, страшно и обидно, но главное, о чём я думал, – выпустят ли меня вечером из «обезьянника» и отпустят ли с ведром домой, где меня ждут родители. Я сидел со всеми этими попавшимися на воровстве, не имеющими при себе документов, а также дезертирами, которые скрывались от призыва в советскую армию. Это осложняло моё положение. Только к закрытию базара открылась дверь «обезьянника», но меня тут же посадили в милицейский фургон, как тогда называли его – «чёрный ворон», и отвезли с другими в райотдел милиции города. Каждому из задержанных какой-то начальник в погонах капитана, сидящий с плёткой в своём кабинете, учинял допрос. По одному заводили к нему и оставляли для беседы. И я, грешник, тоже со страхом вошёл к нему в кабинет. Я надеялся, что он меня сразу отпустит домой, пожалеет бедного белого мальчика, которого эвакуировали с далёкой Украины, но не тут-то было. Он глянул на меня исподлобья и грозно спросил: «Ты кто? Воришка?» Я, как умел, заикаясь, пролепетал: «Нет-нет, я из эвакуированных, ученик школы…» – «Откуда ты?» Я стал рассказывать, что я беженец с Украины, из Кременчуга, здесь с родителями, с братом и сестрой и учусь в шестом классе русской школы Ташауза. Он спрашивает: «А где ты жил в Кременчуге? На какой улице? Я ж там бывал, когда служил в армии до войны». Обманул меня. Я обрадовался, что он сейчас таки отпустит меня, и залепетал: «Ну как где? У Днепра, улица Артёма, рядом – городской базар», а он говорит: «То-то я думаю, где я видел твою рожу когда-то. Ну конечно, на база-а-аре! В Кременчуге! Ты вор, это точно, шаришь по чужим карманам!» И стал хлестать меня своей плёткой по чём попало. Я заплакал и закричал: «Я пионер, вы не имеете права меня бить! Нет такого закона в советской стране, бить детей, даже в милиции!» А он рассмеялся: «А вот как ты заговорил? Так значит, знаешь законы, конституцию советскую. Так почему же ты воруешь?». Я сказал: «Я не вор. Не воровал. У меня хорошие мама и папа, я отлично учусь в школе. Позвоните им. Ну позвоните же директору школы». А он только хохотал: «Школа закрыта на летние каникул! Ты это знаешь, поэтому врёшь и говоришь, что не вор!»
Уж не помню, сколько он меня ещё мучил на своём допросе. Вдруг открылась дверь его кабинета, и вбежала моя сестра Мира. О чём она с ним говорила, с этим начальником отдела милиции? Я стоял, закрыв глаза, и думал – как же они узнали, что я в милиции? В общем, я ушёл оттуда домой с сестрой. Она сказала, что искала меня с родителями по всему городу, и какой-то маленький водонос на вопрос, не видел ли он кучерявого русского мальчика, помог: «Видел, забрала его милиция, мальчика вашего». Базар к тому времени был уже закрыт, на улице был глубокий вечер. А райотдел милиции был всего один на весь городок: мало было вариантов для поисков меня в милицейских кругах. Там они и узнали, что меня допрашивает сам начальник.
Пришли домой с сестрой. Я плакал, и она плакала. Я говорил – никогда не буду ходить на базары. Даже когда вырасту. Ни-ко-гда не буду ничего продавать. А отец сказал: «Это тебе, сын мой, наука на всю жизнь. Советская милиция ничем не лучше немцев». Это я и запомнил. И никогда больше в жизни не заходил, а тем более не попадал в милицию.