В первый месяц Великой Отечественной войны к нам в квартиру в Кременчуге постучался один еврей. Он сказал отцу, что он сосед моего дедушки и дяди Йосефа в местечке Мациёв, что находилось в Ковельском уезде Волынской области Западной Украины. Летом 1939 года, когда Западная Украина вошла в состав СССР, у нас появилась возможность наладить переписку с моими дедушкой и дядей, с которыми не было никакой связи с 1917 года. Папа даже собирался в 1940 году поехать к ним, но не получилось – началась война. Конечно, мы знали, что у нашего дяди Йосефа большая семья – десять детей, и он даже как-то присылал нам фотографии всей мишпухи в 1940-м. И вот к нам в квартиру входит сосед дедушки – так неожиданно! – и говорит папе печальную весть. Все евреи местечка Мациёв расстреляны немцами уже в июле 1941 года. Этому человеку удалось спастись, потому что он в эти дни находился на ярмарке в городе Ковель и успел убежать от немцев.
Конечно, ему неизвестны были подробности этого ужасного расстрела, но он думал, что немцы никого в живых не оставили. Это известие ошеломило отца, и он очень переживал. Надежда на то, что кто-то остался жив из моих родственников после войны в местечке, всё-таки теплилась. Но шли годы и годы, и мы как-то смирились с тем, что ничего о них больше не знаем. Мы пытались что-то узнать через различных людей, через Красный Крест, наконец, от наших американских родственников, братьев отца. Но в 1946 году прервалась и эта связь с Нью-Йорком из-за того, что НКВД заинтересовался нашей перепиской и настоятельно просил «не продолжать передавать информацию». Так угасала наша надежда узнать о судьбе дедушки и Йосефа. Но я всегда думал о том, как бы всё-таки что-то разузнать о наших близких, погибших от рук немецких оккупантов.
И вот однажды мне встретился человек из Западной Украины, который поведал одну историю, напомнившую мне о печальной участи дедушки и семьи Йосефа. Он рассказал, что был в тех местах, где когда-то жили евреи, между Варшавой и Ковелем, в 1941 году. И там услышал историю гибели одной семьи. В одном местечке после оккупации немцами были согнаны к песчаному карьеру и расстреляны из пулемётов все поголовно – от детей до стариков. Один же старик остался. Вся его семья – сын и невестка, все многочисленные внуки и правнучка – погибла. Старик выжил случайно, он был только ранен в ногу. Сам он молчал. Говорили, что он онемел после трагической гибели семьи. О нём говорили также, что он был то ли мясником, то ли заготовителем скота. Физическая сила в нём была огромная. Он руками гнул подковы и мог легко поднять корову. Он не мог и не хотел рассказывать о трагедии своей семьи. Кому? Евреев там не осталось. Жил он один в своей хате и совсем недолго после случившегося. Рассказывали люди, что старик молился утром при восходе солнца и вечером при заходе его. Только молиться он уходил к песчаному карьеру. Туда уходил, где лежала вся его многочисленная семья. Там, на опушке березняка, у песчаного карьера, была когда-то местечковая синагога, сгоревшая, как и его семья. Там лежали все евреи местечка. И его сын, и невестка, и внуки, и внучки, и правнучка. Среднего роста старик лет восьмидесяти, в соломенной шляпе, молился, обхватив голову руками, и смотрел на маленький курган, усеянный ромашками, который был похож на братскую могилу. Так оно и было, говорили люди. Говорили, что здесь он разговаривает только с Богом. «Барух Ата, Элохейну Мелех А’олам...» Эту фразу он говорил громко, как кричал. И было слышно его рыдание. Значит, он не онемел. Он кричал: «Адонай! Адонай! Элохейну!!!» И эхо повторяло за ним в даль карьера...
На восточной стороне могилы росла высокая ветвистая рябина. А внизу, у самого её ствола, выглядывала среди ромашек деревянная мацейва – надгробие, на котором были написаны имена его близких. Говорили, что он молился и шептал имена их и безутешно рыдал. Он всегда кричал одну фразу: «Гот майн! Фар вос?!» – «Бог мой! За что?!» И стонал.
Однажды утром старик не смог встать. Силы его были на исходе. Он просил позвать к нему раввина, если такой найдётся. И раввина нашли и привезли к старику. И вот что услышал раввин. Старик рассказал, что немцы обманули евреев местечка, их не собирались увозить в гетто. Их гнали на уничтожение, на смерть к карьеру. Они дали мужчинам лопаты, заставили копать самим себе яму. «Сын мой, – рассказывал старик, – набросился на полицая, кинул его на землю и начал душить, вцепившись в него зубами. «Сынок, бей их лопатой!», крикнул я сыну, и мы схватились за лопаты. Меня сразу оглушили. Звон в ушах, я упал на землю, потерял сознание. Больше ничего не помню. Пришёл в себя ночью. Вырвал меня из забытья лай собаки из местечка. Я живой. А сын? А невестка? А внуки? Глаза открыл – тьма. На лице и на голове запеклась кровь. А люди на мне лежали. Они были убиты. Руки, ноги, головы. Ночь лунная была. Я увидел сына, чуть присыпанного землёй. У него в руках была зажата ручка лопаты, как молот у молотобойца. Потом нашёл остальных среди расстрелянных и чуть присыпанных землёй. Невестку я вытащил из-под убитых. Она лежала, прижимая к груди окровавленную головку своего маленького мальчика. А мою маленькую правнучку, ей и году не было, вытащил из-под расстрелянных с вывернутыми ручками и разбитой головкой. Всех нашёл. Всю свою семью решил похоронить по законам нашей веры. Всю ночь я копал им могилу, засыпал землёй, положил сверху ветки рябины и натаскал камней, сколько хватило сил, и из последних сил пополз к своему дому. Там меня и нашёл мой сосед, молодой парень Пётр, без сознания, почти мёртвого и с простреленной ногой. Добрый человек Пётр, дай Бог ему счастья. Выходил меня и до конца войны он прятал меня в своём погребе». Так закончил свой рассказ старик.
Вот такая была трагедия в июле 1941 года в одном украинском местечке. Я не могу её забыть и решил пересказать своими словами. Возможно, и мой дедушка тоже кричал, как все евреи, когда их убивали немцы: «Бог мой! За что?!» Услышал ли их Бог? Об этом я ничего не знаю.