Шёл послевоенный 1946 год. Я с родителями возвратился из эвакуации на Украину, в город Кременчуг. Война позади, и казалось, что наступит нормальная жизнь, сытая и благополучная. Но случился на Украине снова голод, от которого умирали тысячи и тысячи взрослых и детей. Поздней осенью 1946 года я случайно поскользнулся на первой замёрзшей лужице, неудачно упал и сломал правую ногу. Перелом был сложный. Только через неделю меня смогли отвезти в больницу, где заковали ногу в гипс. Всё осложнилось тем, что наступили голодные времена, а я лежал на единственной кровати в проходной кухне, в которой мы с родителями жили. Дело в том, что, вернувшись из эвакуации, мы увидели, что город лежит в развалинах и жить можно только на улице. Приближалась зима, и нас – меня и родителей – подселили в однокомнатную деревянную квартиру. В этой квартире жила семья бывшего немецкого полицая, которого расстреляли сами же немцы за превышение им своих обязанностей. Он, расстреляв евреев, не успокоился, а стал грабить украинцев, чтобы завладеть их имуществом. Немцы любили порядок даже во время оккупации. Семью этого бывшего полицая потеснили в комнату, а меня и родителей поселили в кухне.
Члены этой семьи, пять человек – двое стариков, двое мальчиков и вдова полицая, – проходили через нас на улицу. Как они выживали, где и на чём готовили еду, было непонятно. Плита находилась в кухне и занимала четверть её площади. В кухне располагалась двухместная кровать, где спали мои родители. Я спал на полу, а иногда на печке. Хозяева квартиры с нами не общались, конечно, испытывая презрение и ненависть к тому, что явились, как тогда говорили, «недобитые жиды». Родители уступили мне кровать, так как я лежал пластом и глотал горючие слёзы и холодную воду, чтобы наполнить свой пустой желудок. Я не мог стоять даже на костылях от слабости и головокружения, от бессилия и голода. Но главное, что было мучительно, – лежать и умирать голодной смертью. К тому же от грязи одолевала вшивость. Так я лежал не один месяц, а всю зиму 46-47 года. Кости сломанной ноги не хотели срастаться, и фельдшер, наблюдавший меня, сказал, что гипс нельзя снимать до весны. Я тогда был учеником девятого класса и как учащийся получал хлебную карточку – четыреста граммов хлеба в день. Так как отец и мать были безработными, они не получали хлебных карточек – им было не положено. Мама получала по моей карточке четыреста граммов хлеба, приносила его домой и делила на три порции. Так как хлеб был похож на кусок глины, ножом разрезать его было невозможно, и мама делала это с помощью суровой нитки. Потом она ставила ведро с водой на плиту, которую топила какими-то книжками, бумагой, собранным где-то сухим конским навозом, и мы ждали, когда вода в ведре закипит. Мама насыпала в кипящую воду несколько пригоршней отрубей, клала в ведро кормовую сахарную свёклу – и всё это получалось вроде жидкого супа. Мама давала мне в кружке ещё не вполне остывшую бурду и кусочек этого глинистого хлеба весом в 150 грамм. Мне было шестнадцать лет, мне казалось, что я съел бы любую гадость. Это был единственный завтрак, обед и ужин для меня и моих родителей. Но однажды я заметил, что мама пытается вечером сунуть мне в рот ещё какой-то кусочек хлеба. Конечно, это была часть её порции. Это было ужасно: я почти не протестовал – вот что значит юношеский эгоизм. Как мы выжили – не знаю. Ранней весной приехал к нам фельдшер и снял с моей ноги гипс. Но главное, что мама и папа нашли себе какую-то работу где-то в какой-то артели и стали получать хлебные карточки. Мы как-то выживали. Я взял костыли, спустился с крылечка на зелёную травку во дворик и сел там на деревянную скамейку. Светило солнце в глаза, и я понял, что буду жить, мы пережили эту страшную зиму 1946-1947 года. Но я никогда не забуду тех дней, когда мама мне отдавала половину своего хлебного пайка, сама умирая от голода. Почему я пишу об этом сейчас, ведь прошло почти 70 лет с тех дней? Я как-то только теперь осознал подвиг мамы. Не у всякой мамы хватило бы духа и сил превозмочь себя во время страшного голода. И так поступать, так беззаветно любить своего сына, в такую тяжкую годину! Не думая о себе. Только бы выжил сын.
Конечно, естественная материнская любовь спасала детей, и я ничего нового, необычного не поведал. Но разве можно забыть об этом, когда так поступала твоя родная мама?..