Мне кажется, что я себя помню с трёх-четырёх лет. Возможно, что это не память моя, а рассказы моей мамы о моём детстве и о детских годах моих сестры и братьев. Мне посчастливилось родиться и жить в семье, в которой родители очень любили друг друга, и эта любовь коснулась своими крыльями и нас – их детей. Я не помню, чтобы когда-то отец и мама о чём-то говорили громко или разговаривали на повышенных тонах. Может быть, поэтому сложились добрые и сердечные отношения между их детьми. Мы никогда не ругались, не дрались между собой и всегда помогали друг другу, всю жизнь. От родителей мы никогда не слышали нравоучений, понуканий и тем более окриков. Мы были вольны во всём, что касалось учёбы и любых занятий, и эта свобода давала нам простор. В семье не было воспитательной чепухи – все дети были равны и всех нас родители любили одинаково. У родителей не было любимчиков среди детей, и каждый из нас не завидовал другому, если у кого-то были лучшие оценки или одежда, потому что мама всегда покупала вещи сразу для всех пятерых. Причём одинаковой расцветки, фасона и т.д. Об этом можно судить по фотографиям семидесяти-восьмидесятилетней давности. Обычно мы были одеты как близнецы – в одну свою фирменную одежду. Мама была белошвейка и обшивала нас сама и на свой вкус. Получалось, что мы были очень красиво одеты: в одинаковые матроски, туфли, штаны или платья. Воскрешая память, я хочу рассказать один эпизод о довоенной жизни нашей мишпухи. У мамы была сестра Мэра. Она была замужем, но детей у неё не было и не могло быть. Жили вместе две семьи – наша семья и семья тёти Мэры – в одной большой квартире. Мама и тётя Мэра были очень дружны с детства и, выйдя замуж, не хотели расставаться. Мама родила пятерых, а у Мэры не было детей вовсе. Это очень огорчало их обеих. Мы росли, как бы имея двух мам. Они обе нас очень любили и считали каждого из нас своим ребёнком. Но однажды мама и тётя Мэра не нашли общего языка. По рассказу мамы, сестра просила её отдать ей одного ребёнка – моего среднего брата Хаима. Тогда ему было пять лет, а я только появился на свет. Тётя говорила маме: «Ты можешь родить ещё себе ребёнка, а я не могу. Не хочу быть бездетной. Ты же знаешь, как я его люблю, Ефима. Я никогда не хочу с ним расставаться. Мы с мужем и Ефимом уедем в другой город, чтобы он забыл, что ты его мама, и привык считать меня его матерью». Мама, конечно, любила сестру и жалела, но не до такой степени, чтобы отдать сестре сына на усыновление. После этого случая Мэра с мужем переехали жить из Кременчуга в город Харьков. Я знаю эту историю, потому что мама рассказала её мне в 1944 году, когда брат Ефим погиб на фронте. Она так страдала, получив известие о гибели сына, и в отчаяньи как-то сказала мне: «Возможно, я была не права, что не дала сестре усыновить моего сына. Неужели Бог наказывает меня за это? У него, быть может, была бы другая судьба, и он бы не погиб в 19 лет». Трагедия была и в том, что в сентябре 1944 года по пути из Алма-Аты в Харьков, куда были отправлены в эвакуацию сестра моей мамы и её муж, тётя Мэра скоропостижно скончалась, а через несколько дней мы получили извещение о гибели брата Ефима. В последнем письме с фронта брат нам писал, что тётя и дядя вернулись в Харьков. Значит, он не знал о её смерти.