Было это со мной в 1942 году, когда наша семья находилась в эвакуации в Узбекистане. Колхоз, в котором мы жили, выращивал хлопок, и все поля были заняты им. Колхоз также выращивал шелковичного червя. Конечно, с едой была проблема – у нас не было своего огорода или участка, где мы могли бы выращивать какие-то овощи, которые помогали бы нам прожить и не быть полуголодными. Так что необходимо было находить какой-нибудь дополнительный заработок на стороне. Все члены нашей семьи работали в колхозе на хлопковых полях. Один я, двенадцатилетний мальчишка, был свободен и от учёбы, и от работы. Вот я и подумал – из чего можно сделать, как теперь говорят, какие-нибудь деньги? Хотя бы очень небольшие. И я придумал себе работу, чтобы как-то помогать выживать нашей семье. В Узбекистане практически нет таких лесов, как в других краях. Растёт только кустарник саксаул. Саксаул – это небольшое деревцо, растущее в полупустыне и даже в пустыне. Вот я и подумал, каким образом можно сделать дрова на продажу из саксаула. Рубить саксаул запрещено: корни кустарника сдерживают наступление пустыни на кишлак как пограничник. Если бы можно было его как-то срубить и превратить в дрова, которые всегда в Средней Азии проблема, то это был бы товар. А товар, как говорят, это деньги. Недалеко за кишлаком, рядом с узбекским кладбищем, были небольшие заросли кустов саксаула. Но как решиться на запрещённую рубку? Страшно было. Однако, как говорится, всё можно преодолеть, если ты хочешь чего-то добиться, и я решился на такое отчаянное, безумное дело. Однажды, когда все были в поле, я взял топор и верёвку и отправился в саксаульные заросли, которые окружали узбекское кладбище. Конечно, рубить саксаульные стволы я не решался. К тому же саксаул – дерево очень твёрдое, как железо. Так что же я придумал? Я стал обрубать ветки, и этот хворост связывал в вязанку верёвкой и пытался, встав на четвереньки, натянуть вязанку хвороста саксаула себе на спину. Потом я вставал с колен и уже с вязанкой хвороста на спине шёл в районный городок продать его на дрова ссыльным русским старушкам. Расстояние до городка было восемь километров. Я шёл по пыльной тропе, по которой ездили узбеки на ослах. И это я проделал несколько раз, и мне удавалось принести домой в кишлак несколько рублей или хлеб – то, что мне отдавали старушки за хворост. Приходилось эту вязанку нести к домам этих старушек. Конечно, это были копейки, но на них можно было купить какие-то овощи и фрукты. Всё шло как будто незаметно для посторонних глаз, и пока сходило мне с рук. Конечно, я всегда рисковал – меня могли хорошо побить, да и вообще я просто не понимал, что рискую не только собой, но и отношением к нам со стороны узбеков. Но в двенадцать лет ума ещё мало, в то время как отчаянности и храбрости было у меня уже достаточно. В то военное время мальчишка был храбрее взрослого человека, потому что не хватало ему опыта жизни, и он рисковал и совершал как бы маленький подвиг. Жизнь сделала меня взрослым в двенадцать лет. И вот однажды, нарубив вязанку хвороста в саксаульных зарослях, я не смог поднять её и от бессилия упал и, кажется мне, потерял сознание, потому что когда очнулся, то увидел звёзды на небе. То есть был уже вечер или ночь. Я был слаб физически. От малокровия, от полуголодной жизни. И вот как результат – обморок и какое-то долгое забытьё в этом глухом месте, далеко от кишлака и от родителей. Конечно, они меня искали. Я лежал на земле, а вокруг была темнота. Ночь. А в этих местах ночи тёмные-претёмные. Только звёзды и луна светили мне в темноте. Наконец я собрался с силами, поднялся на ноги, оставив вязанку с хворостом, а топор взял в руки и пошёл в сторону кишлака в надежде найти нашу кибитку. Но я заблудился, не зная местности, тем более в ночное время, и вышел только к узбекскому кладбищу. По обычаю, узбеков-мусульман хоронят не в земле, а в небольших домиках из глины в сидячем положении. В домике – склепе – оставляют только окошко, через которое, по-видимому, приносят покойному еду, веря в загробную жизнь. Так вот, я вышел к такому кладбищу и не мог сообразить, как идти. Обратно ли, откуда шёл сюда, или, минуя кладбище, найти дорогу к нашему кишлаку. Что-то прошмыгнуло недалеко от того места, где я стоял в задумчивости. Вдруг я услышал страшный вой, который был похож на визг. Он был тягучий, как собачий лай. Но более длительный. Я знал, что шакалы ночами приходят на кладбище, чтобы поживиться теми продуктами, которые узбеки приносят в склепы. Но знать – одно, а очутиться ночью в таком месте – это было очень страшно. И вдруг этот шакалий вой, визг, раздался снова, и не один, а несколько, с разных сторон кладбища. Протяжный, страшный, истощённый, как мне казалось, вой голодного зверя. От страха, охватившего меня в те минуты, я опустился на землю и замер, боялся даже шелохнуться. Сколько времени длилось моё такое положение – я не знал. Я только чувствовал, что шакалы окружили меня, сидящего на земле, и их вой сводил меня с ума. Конечно, родители, братья и сестра тоже сходили с ума – где он? Куда он пропал? Но они не могли знать, где я, а время шло. Оно мучительно тянулось, и я ждал рассвета, боялся кричать и даже плакать. Я слышал, что шакалы могут стаей напасть на одинокого человека лишь тогда, когда они очень голодны. Они так выли, глаза их так блестели в темноте, я снова потерял сознание – наверное, от страха или от слабости. Когда я очнулся, то не увидел уже ни звёзд, ни луны, а ярко слепило мои глаза солнце. Значит, было уже утро. Шакалий след простыл. Я встал и на негнущихся ногах пошёл обратно, к зарослям саксаула, подальше от кладбища, нашёл свою вязанку хвороста, раскрутил её и вытащил верёвку. А за топором, который я оставил в том месте, где сидел в окружении шакалов, боялся возвратиться. Домой я пришёл. Но что было дома, в каком состоянии духа я сидел и молчал в ответ на упреки родных людей, понимая их волнение из-за меня? И что они тоже были в состоянии шока, увидев меня с верёвкой и, наверное, со страшным выражением лица. Я опустился на земляной пол и только тогда истерически, как рассказывала мама, заплакал. Эта история случилась со мной в моём детстве. Я до сих пор вспоминаю её как страшный, незабываемый сон.