Кишлак, в котором мы жили, в 1941-1942 годах, в годы войны, был таким, наверное, как во времена хорезмского шаха. Жизнь здесь текла неторопливо, так же как это было когда-то, когда рядом с ним проходил так называемый Шёлковый путь. О нём читали и знают многие, кто бывал в Средней Азии. Я познакомился с Джумой в первый день, когда нас, единственную семью, привезли в этот кишлак и мы стали соседями по кибиткам. Она была изумительно прекрасна в своей узбекской шёлковой тунике и таких же шальварах. У неё на шейке красовалось примитивное ожерелье из каких-то старинных монеток, а глаза её – чёрные как ночь – блестели даже в ночной тьме. Её многочисленные тоненькие косички, прикрытые тюбетейкой на головке, трепетали как крылышки мотыльков при каждом движении её головы. Да и сама она была похожа на бабочку-красавицу. Понятно, что она выглядела в моих глазах маленькой дикаркой-принцессой. И я, наверное, казался ей поначалу мальчиком, похожим на инопланетянина, и тоже дикарём, который не умеет разговаривать. А она стрекотала так бойко на своём непонятном мне тогда языке и что-то всегда рассказывала с улыбкой и смешками, когда мы были рядом. И так заразительно смеялась! Чаще всего надо мной, странным для неё, одетым в какую-то рваную рубашку и в штанишки, и над моими курчавыми непокорными волосами, не прикрытыми тюбетейкой. Конечно, в школу я не ходил, узбекский язык я не знал, и, естественно, другой школы в кишлаке не было. Я плохо говорил на русском, зато хорошо на украинском и идиш, так что разговор между мной и Джумой был примитивно-пальцево-мимический, как у глухонемых. Сколько это могло продолжаться?! И мы стали учить друг друга языкам. Я её русско-украинской мове, а она меня – узбекскому. Боже мой, как быстро я выучил язык! Когда её мама пекла лепёшки из джугары с морковкой, во дворе, в горячем, раскалённом очаге – тандыре, – она звала её и меня покушать первые ещё горячие лепёшки и кричала по-узбекски: «Эй, бола! Кельмунда!» – «Бегите сюда!» Все узбеки очень хлебосольные, и при встречах друг друга обязательно угощают какой-нибудь едой. Я быстро выучил язык, а Джума терялась от избытка моих вопросов к ней, плохо ей давался мой полуукраинский-полурусский, но мы очень подружились с ней. Конечно, мои успехи в изучении узбекского языка были результатом общения не только с Джумой. Меня окружала ещё пятёрка таких же чумазых узбекских пацанов, с которыми мы играли в разные узбекские игры. И вот именно эти игры, которые мне удавались неплохо, и сдружили меня с узбекскими парнями разного возраста, и Джума, глядя на мои успехи в этих играх, радовалась и хлопала в ладоши. Вот такой у меня была школа по изучению узбекского языка. Мне было легко и приятно, что я могу с Джумой общаться на её родном языке, и она радовалась моим удачам. Вот такая у нас была дружба. А может, и первая детская любовь к Джуме в двенадцать лет.
У меня было одно занятие. Когда я жил в кишлаке, я помогал семье, собирая в тутовых лесах шелковицу – ягоду белую, чёрную, жёлтую, – чтобы продать её на базарчике городка Мангит. Иногда русские старушки, приходя на рынок и замечая меня с ведёрком ягод разного цвета, подходили и говорили: «Мальчик, бери ведёрко с ягодами и иди со мной, отнесёшь мне домой». И давали мне в награду за это что-то хлебное, что они пекли по-русски, или рубль или два денег. Они варили из этих ягод варенье, которое так вкусно пахло, что я и через 70 лет помню запах этого варенья из шелковицы. Мы же сами ели сырую шелковицу, но это только в урожайный сезон, который проходил очень быстро и мой бизнес заканчивался. Нужно сказать, что для меня, пацана, нести ведёрко с ягодами в четыре-пять килограмм по восемь километров было нелегко, но это радовало, потому что я чувствовал себя в некотором смысле добытчиком для семьи.
Тутовые деревья сажали как лес, который служил для сбора гусениц, так называемых шелковичных червей. Из них образовывались коконы, потом коконы перерабатывались, и получались шёлковые нити. А из нитей готовили материю, которая служила народу для изготовления их национальной одежды от головы до пят. Кроме того, в колхозе выращивали хлопок. Когда наступало время сбора хлопка, я тоже собирал его.
Но вернусь к девочке Джуме. Мне казалось, она так быстро росла, что за год, который мы прожили в кишлаке, просто стала девушкой. Такой красивой и нарядной! Вся в шелках с головы до пят. Расставаясь с ней, когда мы перебирались из кишлака в Туркмению, в город Ташауз, я был готов плакать от обиды или чёрт знает от какого чувства, что теряю Джуму и больше никогда её не увижу. И поверьте мне на слово – она тоже плакала навзрыд и говорила мне на всех трёх языках слова прощания: «Прощай, хош, бувай здоров, Хилик…» И больше мы никогда с ней не встречались. А так жаль.