Эту легенду я услышал на Кавказе лет пятьдесят тому назад от случайного попутчика, старого человека. Я с группой туристов путешествовал по Северному Кавказу от Каспийского моря до Чёрного. Это была в основном пешеходная экскурсия по горам Северного Кавказа в сопровождении экскурсовода-альпиниста. И вот, пройдя весь этот нелёгкий путь, мы решили поехать в Батум посмотреть город и побывать в Батумском дельфинарии. Было лето. Яркое солнце. Мы сидели на скамейках в дельфинарии и восхищались представлением дельфинов. Побродив по Батуму, зашли в обезьяний заповедник. Я удивлялся красоте и ловкости обезьян, их количеству. Нам объяснили, что живут обезьяны семьями, где главный – вожак-самец, самый сильный. В семействе обезьян много самок и молодых самцов, и все они живут большой семьёй, где царит порядок, установленный вожаком. Тогда, в те годы, я просто удивился этому семейному укладу в обезьяньем царстве. Сейчас же, когда понял, что значит быть главным в человеческой семье, я знаю, что главным является не старый человек, а самый сильный, молодой. И вспомнил я кавказскую легенду, которую услышал от старого горца, то ли чеченца, то ли абхаза.
Из Батума мы решили плыть пароходом по морю к Сочи, где должно было завершиться наше путешествие. Белоснежный красавец-пароход шёл по волнам Чёрного моря, будто скользя по ним. Мы расположились на верхней палубе, так как каюта стоила дорого, да и хотели быть все вместе, как одна большая дружная семья. Неподалёку от нашей группы на палубе лежал старик – седой как лунь. Он загадочно смотрел на нас и улыбался. Через некоторое время мне показалось, что ему нездоровится. Он перестал смотреть в нашу сторону, что-то бурчал на непонятном языке и сплёвывал прямо перед собой на палубу. Потом он поднял руку, я решил, что он о чём-то хочет спросить, и подошёл к нему. Он попросил принести ему воды. Говорил он по-русски с диким кавказским акцентом. Попив из бутылки пиво, которое я купил в буфете, он сморщился и продолжал своё занятие – плевать. Я хотел уже уйти к своим ребятам, но он сказал мне: «Садись-садись». Я сел рядом, в стороне от его плевков, и стал ждать, попросит ли он ещё чего-то. Но он молчал, а потом заговорил. Он как бы приглашал меня послушать какую-то историю. Ведь старики, как правило, любят вспоминать свою молодость. Молодость – лучшее время в жизни человека. Это знают все. И он сказал, как угадав мою мысль, – хорошо быть молодым. Только в молодости ты – человек, и жизнь твоя течёт по-человечески. «Вот вы, – продолжал старик, – молодые и весёлые, сидите на палубе и любуетесь морем и сами собой тоже. Вам весело, вы на гребне человеческой жизни. Сколько тебе лет?» «Тридцать пять», – ответил я. «Ну вот, пока ещё молодой. А скоро станешь старым – как я». Я спросил: «А вам сколько лет?» – «Много-много. Даже не знаю. Я забыл, когда родился. Помню, где родился. Много лет назад. Многое забыл, да, старым стал. Когда ты становишься старым, наступает у тебя обезьяний век, живешь как старая обезьяна». Я помолчал, не зная, что сказать в ответ на его слова о старости. Мне было как-то не понять, о чём он говорит и почему мне, незнакомому и чужому. Я смотрел на его лицо, на его исхудавшее тело, одетое в поношенный чекмень, и думал: «Кто ты? Куда плывёшь? И зачем? Сидел бы себе в сакле в горах Дагестана, или Абхазии, или Чечни. Старый человек должен быть всегда дома, в семье. Ведь он слаб, нездоров и очень одинок. И ему нужно тепло».
Старик, глядя мне в глаза, вдруг усмехнулся и опять заговорил.
«Ты думаешь: ну что этому старику не сидится дома, в кругу семьи, в кругу детей, внуков и правнуков. Ведь старому, особенно на Кавказе, положены почёт и уважение младшими его седин и морщин. А я вот еду. Еду домой. Хотя какой у меня дом? Нет ни дома, ни семьи, ни детей, ни внуков. И не было. Прожил жизнь большую, а что есть у меня? Что я имею на старости лет? Вот послушай.
Я даже не помню, сколько лет назад я был молод. Просто юноша, как говорят русские. Я – князь. Не веришь? Ну, как хочешь. Но я – князь. Мои предки все были князьями. Мы жили богато и достойно. И я тоже. Я был любимым сыном и внуком. Красив, богат, ловок. Имя моё – Азамат. А может, и не Азамат. Я ведь мог и забыть своё настоящее имя.
Много лет назад – может, пятьдесят, шестьдесят – я жил в Турции. Был как раб у хозяина турка. Был гребцом на турецкой лодке, в которой меня приковали цепями к вёслам. Я – князь! Когда я был юношей, молодым джигитом, я любил коней и девушек. Красивых лошадей и красивых девушек! Сколько лет мне было тогда? Не знаю. Не помню. Но жил я вольной жизнью абрека, хотя и был сыном и внуком князя. Мне так хотелось, чтобы земля горела под копытами моего коня. И чтобы девушки смотрели на меня во все глаза. Отец и дед хотели меня женить. Невесту выбрали они. А я хотел украсть девушку, которая мне нравилась с детства, но она из простой семьи. Отец же требовал жениться только на княжне, чтобы и дети мои были с голубой княжеской кровью. И вот однажды я её украл. Ночью украл. Прямо из её сакли, когда она и все спали. Я зажал ей рот, чтоб не кричала, набросил на неё свою бурку, положил её поперёк седла и умчался в горы. Я думал, что её родственники и её братья меня не догонят. Но всё-таки догнали. Мой конь споткнулся, упал, и я вылетел из седла и ударился об землю. Нас догнали – это были три её брата. Я вскочил на коня, но конь мой хромал, и они все трое бросились на меня, стащили с коня и стали бить. Я выхватил свой кинжал и начал резать их, как режут баранов. Я был сильный, ловкий, и все три её брата уже лежали на земле. Я вскочил на лошадь одного них и умчался как ветер, не выбирая дороги, не выбирая тропы. Меня гнали страх и злость. Злость на самого себя. Потерял невесту – это не к добру. Вернусь домой, и всё равно зарежут меня. Я видел, что один её брат совсем мёртвый. Знаешь, что такое кровная месть? Знаешь, что это такое? Закон гор. Ты убил – тебя убьют. Оставалось только бежать подальше, если хочешь жить. И я помчался к турецкой границе, забыв обо всём, что может меня ожидать. Там меня схватили турки и посадили в турецкую тюрьму. Знаешь, что такое турецкая тюрьма – зиндан? Это плохо, это страшно. Сколько сидел в тюрьме – не знаю. Там время остановилось как будто. Плохо кормят, бьют по чём попало.
Выкупил меня один турок, заковал в кандалы, посадил на галеру, приковал к вёслам. Так и сидел я, долго сидел. Может быть, лет тридцать. И вот, Бог помог. Власть стала другая. Освободили меня от хозяина и сказали: поезжай на родину, домой. Ты понимаешь, что такое родина, что такое дом? Это то место, где тебя всегда ждут, тебе будут рады. Будет тебе, старику, почёт и уважение. Вот я еду. Вначале попал в Грузию. Понял, что это не моя родина. Вот и плыву к себе. А где мой дом сейчас? Весь Кавказ, что ли? Нет у меня дома теперь, нет семьи, нет детей, нет внуков, нет денег и нет здоровья. Кому я нужен? Все мои братья и сёстры разве ещё живут? Ни отца, ни деда давно уже нет. Кому я нужен? Но еду. А куда – не знаю. Может, кто-то остался из знакомых в живых. Был тогда молодым, младше тебя и твоих друзей, а сейчас – старик. Вот такая история моей жизни.
Теперь я думаю: понял ты меня или нет? Что значит человеческий век? Что значит обезьяний век?
Есть такая аварская легенда. Когда Бог создал человека, он сказал ему: «Будешь жить тридцать лет, не больше. Но жить будешь хорошо, весело, по-человечески». Обидно стало человеку: «Почему так мало?! Тридцать лет человеческой жизни, и притом хорошей, весёлой!» Задумался человек. А потом Бог создал коня и сказал: «Будешь жить тридцать лет лошадиной жизнью. Но тяжело будешь жить. Будешь много работать, на тебе будут ездить, будешь тянуть лямку долго-долго». Лошадь заржала от обиды: «Почему так много лет я буду тянуть лямку тяжёлого труда?! Мне и половины достаточно – пятнадцати лет». Тут человек вышел из задумчивости и поспешил к Богу: «Боже, дай ты мне её пятнадцать лет, которые она не хочет». Бог подумал и согласился: «Бери». Потом Бог создал осла и сказал ему: «Будешь жить тридцать лет ослиной жизнью, и все будут тебя понукать, будешь носить на себе хозяина и поклажу и часто будешь бит хозяином за непослушание и упрямство». Осёл закричал по-ослиному: «Ну зачем мне такой большой срок жизни, тяжёлой, непосильной?! Мне хватит и пятнадцати лет!» Человек обрадовался, просит Бога: «Отдай мне ослиных пятнадцать лет жизни. Он-то не хочет!» Бог подумал и ответил: «Бери». Потом Бог создал собаку: «Будешь жить тридцать лет собачьей жизнью. Будешь стеречь хозяйское добро. Кормить тебя будут плохо и редко, когда надоешь хозяину своим лаем, будешь бит палкой». Человек опять просит Бога: «Отдай мне пятнадцать лет её собачьей жизни. Она ведь не хочет». А потом создал Бог обезьяну, и сказал Бог ей: «Будешь жить тридцать лет. Такой будет у тебя обезьяний век. Обезьянья жизнь не сладкая. Будешь уродлива, как старый козёл, и окружающие будут смеяться над твоей рожей и ужимками». «Нет-нет, – захныкала обезьяна. – Будь милостив, дай мне только половину этой жизни. Мне этого хватит вполне». Тут человек окончательно проснулся, услышав слова обезьяны: «Господь, дай мне пятнадцать лет обезьяной жизни. Она ведь не хочет так долго жить!» – «Ну, что ж, бери, если хочешь. Хорошо подумай». «Я подумал», – сказал человек.
Теперь ты понимаешь, что такое старость и что такое человеческая жизнь? Человек может жить все девяносто лет. Тридцать лет он живёт своей жизнью, пятнадцать работает, как лошадь, ещё пятнадцать сносит всё, как осёл, и всё тащит в дом, пятнадцать – стережёт, как собака, своё добро, и последние пятнадцать лет он живёт жизнью обезьяны. Понял теперь, к чему я веду этот разговор с тобой?»
Тогда я выслушал его, но не всё понял – как мимо ушей прошло. Сейчас, когда мой возраст такой, примерно такой, как и того старика, бывшего князя, раба, мученика, нищего и больного, я вижу: когда тебе тридцать – ты главный в семье, ты добытчик, а все остальные годы – только работа, работа, лошадиный и ослиный труд, и, как собака, бережёшь своё накопленное добро, а в конце жизни, как обезьяна старая, часто вместо почёта и уважения получаешь насмешки, тебе показывают язык и крутят пальцем у виска. Вот такое дело – которое называется старостью.
Конечно, подумал я сейчас, у меня это не так складывается. Меня любят, уважают. Но от старости, от обезьяньей жизни, не избавиться никому и никогда.