Шел 1943 год, и шла Великая Отечественная война. Я жил с родителями в эвакуации в Туркмении. Мне было 13 лет, и я учился в шестом классе. Однажды нас, школьников, 13-15-летних подростков, собрала директор школы и сказала: «Солдатам на фронте не хватает витаминов, и они часто болеют. Нужно для них собрать сушёные овощи и фрукты, а в Туркмении это не проблема. Но для этого надо десять учеников, чтобы они поехали в дальний колхоз за сто двадцать километров от Ташауза, в оазис Ленинск, на месяц и занялись там подготовкой и сушкой фруктов и овощей. Кто поедет?» Все молчат. Тогда директор сказала: «Ну, кто из вас высокий, тот и поедет!» Попал и я в эту группу. И вот нас, группу мальчишек, отвезли в повозках, в верблюжьих упряжках за сто двадцать километров в пустынный оазис. Нас везли, а мы смотрели по сторонам. Кругом песчаная пустыня – Каракум. Было это весной, но было уже очень жарко. Привезли нас в кишлак, колхоз, определили жить в двух заброшенных кибитках и поручили бригадиру, старику-туркмену, все заботы о нас и поставить нас на работу. Нам выдали специальные острые туркменские ножи для резки фруктов и овощей, в основном морковки, яблок и томатов, чем мы целыми днями и занимались. Резали на дольки, как нам показал бригадир, и занимались их сушкой. А сушилка была такая: резаные фрукты и овощи поднимали на крыши наших кибиток, раскладывали их, и дальше туркменское жаркое солнце проделывало с ними процесс настоящей сушки. А сушёные овощи и фрукты собирали в бумажные мешки, и на этом наши обязанности заканчивались. Кормили нас там же, у сушилки, два раза в сутки. Утром давали одну лепёшку и чай, а вечером мы сами варили рисовую кашу и опять чёрный чай. Иногда мы воровали куриные яйца и пекли их на солнце. Ночевали мы в двух заброшенных кибитках, спали прямо на земляном глиняном полу, вповалку, в одежде. О помывке в бане здесь никто не слышал. Здесь просто не знали, что существует баня. Туркмены мылись иногда только в арыках, которые были ими проложены к бахчевым и хлопковым полям для полива. Мы тоже пробовали искупаться в арыке, но при виде змей и всякой нечисти – водоплавающих насекомых, лягушек и ужей – становилось не по себе. Мыли только руки и ноги, избегали мыть волосы на голове, потому что боялись тех водоплавающих. Воду брали из арыков, но обязательно кипятили. Я постоянно болел приступами малярии, она меня трясла ещё сильнее, чем в Ташаузе, и это не давало мне сил работать, как требовал бригадир. Конечно, мы слышали о басмачестве. Басмачи и их нападения стали всё чаще и чаще пугать нас, они заставляли страдать от страха. Кто это, басмачи? Это были националисты-бандиты, которые сбивались в банды и на быстрых ахалтекинских конях действовали стремительно и беспощадно. Они вырезали целые милицейские заставы и часто были неуловимы, действовали почти безнаказанно, милиция не справлялась, а регулярных войск не было. Так вот, однажды ночью отряд басмачей напал на отдел милиции городка Ленинска и вырезал всех. А городок Ленинск был районным центром, в который входил наш кишлак и в котором мы уже отработали пятнадцать общественно-школьных дней. Конечно, следующий визит бандитов-басмачей уже через день был осуществлён в наш кишлак, где они убили председателя и наведались к нам, туда, где мы, подростки, спали ночью. Лопоча что-то по-туркменски от страха, я и все остальные замерли. Один басмач задал мне вопрос, по-туркменски, конечно: «Ну, ты кто? Русский?» Я ответил: «Нет, я еврей». По-туркменски, конечно. Я думаю, он не понял. Он мрачно посмотрел на меня, по-туркменски выматерился и сказал: «То, чем вы тут занимаетесь, противно Аллаху. Убирайтесь, пока целы». Мы сидели и думали, что нам делать. Остаться ещё на пятнадцать дней? А вдруг вернутся басмачи – эти или другие? И раз убили председателя колхоза, то кому мы здесь нужны. Тем более что силы наши физические иссякли от этой непосильной, скучной работы, пальцы рук болели от порезов и нарывов, полученных от резки овощей и фруктов, а ноги были обожжены солнцем до такой степени, что мы не могли уснуть в кибитке, и от укусов комаров и блох. К тому же заели вши в головах, да и тела наши были измучены непосильным трудом и грязны до предела. Что делать? Уйти? Но как? На чём ехать? Ведь сто двадцать километров пустыни, и дороги не знаем, и никто нам не скажет, не укажет и не отвезёт обратно домой, в Ташауз. И всё-таки мы решили уйти подобру-поздорову, пока живы. У всех нас, десяти ребят, было припрятано немного еды: лепёшки из джугары, бурдючок с водой, морковка и помидоры. Сложили, кто куда смог, и ночью вышли из кишлака. Направились в ту сторону, в которую один из нас старался повести, надеясь на авось. Светила яркая луна, выли на кладбище шакалы, и сердца наши, полные надежды найти путь домой, и радовались, и трепетали от страха. Днём мы не могли идти из-за раскалённых солнцем песков пустыни и прятались от солнца в заброшенных полуразрушенных безлюдных кибитках, наверное, существующих в пустыне не одно столетие для проходящих когда-то верблюжьих караванов ещё во времена хорезмского шаха и давно покинутых. А ночами мы шли по пустыне под луной, и помню, как это было страшно. Иногда мы шли по следам диких верблюдов, верблюжьего навоза, который иногда кое-где мы видели при лунном свете на песке. Значит, всё-таки иногда здесь проходил какой-то верблюжий караван, и значит, он вёл нас к людям. На третье утро наших ночных блужданий по пустыне мы увидели первого осла, на нём «гарцевал» паренёк, и мы спросили у него дорогу к Ленинску. Он рассмеялся и поинтересовался, кто мы и откуда идём. Но мы молчали от усталости и от страха погони. Вы что, заблудились? Ленинск, вот он, рядом! Идите по запаху хлеба, там есть русский хлебозавод. Значит, мы прошли всего полпути – шестьдесят километров – за три ночи пришли к посёлку Ленинск, где жили русские поселенцы, репрессированные советской властью как члены семей так называемых врагов народа и сосланных в эти забытые Богом места умирать в страшных климатических условиях от малярии и других болезней. Здесь они сами для себя построили маленький хлебозаводик. Туркмены ведь тогда не знали хлеба. Они пекли и ели лепёшки из муки – из джугары, так похожей на кукурузу. Эти места были в пятистах километрах от железной дороги. Здесь в ту пору было много прокажённых. Существовал где-то рядом с Ленинском лепрозорий, но проказу можно было видеть на лицах и руках многих туркменов. Вскоре мы почуяли запах хлеба – обрели резвость в ногах и подошли к посёлку и прямо к хлебозаводу. Было раннее утро, хлебозавод был закрыт, вернее, его ворота были закрыты, и мы стали кричать: «Дайте хлеба, дайте хлеба!» Вскоре вышел русский сторож-старик. Услышав нашу одиссею, он только хмыкнул и сказал: «Сейчас принесу». Он вынес нам несколько буханок хлеба. Мы были спасены. Хлеб в буханках не то что сухие лепёшки – такой душистый, настоящий, незабываемый хлеб! Сторож показал нам, как пройти к милиции. Там был уже новый состав, и всё русские милиционеры. Они очень удивились нашему появлению, но пожалели – ведь мы были детьми – и отправили нас на повозке, запряжённой двумя горбатыми верблюдами, домой – в Ташауз. За наш побег меня и всех остальных ребят исключили из школы, но потом восстановили, ведь школа была единственная.