В первые послевоенные годы мы ещё не успели совсем разлететься. Времена были тяжёлые, но молодость, как птицам крылья, давала нам энергию перелетать из одного города в другой и всегда залетать в отчий дом – к родителям. Это было золотое время нашей жизни. Учёба в институтах, студенческие годы и первая работа. Удивительно, что так много было радости в послевоенные годы. Война была позади, и все её невзгоды как-то почти забылись, и всегда на горизонте светило солнце. Мы просто радовались мирной жизни. Конечно, многие тысячи искалеченных войной инвалидов по-прежнему ходили, сидели на скамейках или просто на тротуарах, ездили в электричках и поездах и напоминали об ужасах, которые принесла война, и невольно вспоминались те близкие и родные люди, которые не вернулись с войны. В годы войны они, эти инвалиды, безрукие и безногие, с обожжёнными лицами, были рядом с нами, а потом куда-то исчезли с улиц, из пивных и вагонов поездов. Говорили, что их собрали и увезли подальше от глаз людских.
Осенью 1948 года я, студент, встречал у входа в институт сидящего в самодельной коляске, изготовленной из деревянного ящика и четырёх шарикоподшипников, совсем молодого парня, безногого и без одной руки. На груди его старой гимнастёрки висела звезда Героя. Он не просил подаяния, но все проходящие клали в лежащую рядом с ним шапку кто сколько мог, и даже студент, живший на стипендию, никогда не проходил мимо. Было так тягостно смотреть на него, такого изувеченного войной. Обычно ещё трезвым мы видели бедолагу у двери института утром, когда шли на занятия. Но после полудня он был уже пьян и кричал проходящим всегда одну фразу: «Возьмите мою звезду и отдайте мои ноги!» Было страшно на него смотреть и страшно его слышать. И так продолжалось несколько осенних месяцев. Кто-то покупал ему спиртное.
В те годы водку и вино продавали в разлив. Стаканами, как и пиво в кружках, – прямо на улицах, в ларьках и пивных. Наверное, ему приносил кто-то из таких же инвалидов, с которыми он вместе где-то обитал. Он засыпал прямо на тротуаре у дверей института, милиция его не трогала. Но вот однажды я вышел из института в полдень и увидел, как его, пьяного, два милиционера подняли с коляской и запихали в свой милицейский фургон. Причём делалось это ими ужасно – грубо и бестактно, на глазах многих людей, в основном студентов. Мы возмущались, что-то кричали вроде: «Вы не люди! Как вам не совестно, героя страны бросать как мешок с картошкой в фургон! Позор!» А милиционеры молча увезли его.
Прошло несколько дней, вдруг утром на том же месте, у институтских дверей, я увидел этого инвалида войны, трезвого, молчаливого и спокойного. Я удивился, остановился у его коляски и, положив в его шапку свой рубль, поинтересовался, где он живёт и с кем. Конечно, моя наивность его удивила. Он спросил: «Сколько тебе лет?» Я ответил, что восемнадцать. «Ты студент, а я в восемнадцать лет воевал, смотри, что со мной случилось, в 44-м. Сейчас мне 24 года. Героя дали. В госпитале обрубили ноги и руку. Обещали, что отправят к родственникам, если кого найдут. Я из Ленинграда. Но потом сказали, что все родственники погибли там при бомбёжке и в блокаду. Сейчас я в спецдоме для инвалидов войны, у которых нет возможности жить самостоятельно и нет родственников. Вот мужики по утрам и приносят меня на руках сюда, к вам, к институту, а в три часа дня уносят. Всё, что соберу за день, пропиваем вместе. Вот так и живу. Забрали меня потому, что я пьяным кричал что-то антисоветское. Отпустили до решения какого-то совета. На днях сказали, что всех нас из дома инвалидов увезут из города». На следующий день я его уже не видел. Значит, увезли.
Почему я вспоминаю эту историю? Командир части, в которой служил Ефим, написал маме, что он был не убит, а тяжело ранен и отправлен в глубокий тыл. Поэтому многие годы я думал, что мой брат, возможно, тоже живёт где-то, но он настолько беспомощен, что не хочет и не может нас отыскать. Ведь бывали в те послевоенные годы случаи, что всё-таки находились, случайно, такие инвалиды войны, которые потеряли память от контузии или ранения в голову. Мама ещё лет двадцать ждала сына с войны и всегда плакала и в день его гибели, как мы считали, и в День Победы.
Через десять лет я поехал в Ригу, а потом на места боёв под Ригой, в Бауский район. Я хотел найти могилу брата и не находил её. Я обратился в Рижский военкомат. На моё заявление о том, что брат служил в воинской части, которая сражалась в этих местах 19-20 сентября 1944 года, ответили, что в списках погибших и захороненных в посёлке Иецава Бауского района его нет.
Конечно, я часто бывал и бываю в этом памятном месте, но уверенности, что брат мой похоронен именно здесь, как не было, так и нет.