В первые послевоенные годы город Кременчуг продолжал лежать в развалинах. Но город жил и даже веселился. Центральная улица вечерами наполнялась молодыми девушками, подростками и военными. У самого Днепра был парк, его называли почему-то почтовым сквером, и летом 1947 года в центре его была устроена открытая танцевальная площадка. Играл военный духовой оркестр. Молодёжь танцевала, влюблялась, дралась по любому поводу, пела песни военных лет. Я снова ходил в школу, заканчивал девятый класс. Жизнь была полуголодная после голодного 46-го года, всё ещё была карточная система на продукты питания. В основном народ покупал всё, как говорили, «с рынка», на базаре – единственном в городе. В один весенний день 1947 года в нашу лачугу-кухню вошёл матрос Яша Золоторевский, у которого на груди красовались два ордена Красной Звезды и цепочка медалей за оборону и взятие городов. Это было чудо, ибо настолько неожиданно, что я ахнул. Я был один дома. Чтобы стало понятно, почему мне показалось, что он свалился с неба, я расскажу предысторию. Яша до Великой Отечественной войны учился в одном классе с моей старшей сестрой Мирой. Они дружили и полюбили друг друга. Но в 1939 году Яшу призвали в армию на три года, на Черноморский флот, и он служил в Севастополе. А Мира закончила десятилетку и уехала учиться в институт в Харьков. Летом 1941 года Яша должен был демобилизоваться и приехать домой. Но началась война, и с её первых дней он пропал без вести, как ответили Мире. А когда немцами был взят Севастополь, сестра посчитала, что он либо погиб, либо попал в плен. Закончилась война, но о нём не было никаких вестей. Мира его ждала, ждала и плакала. Даже ходила к гадалке, чтобы выяснить, жив он или нет. Гадалка, правда, вселила в сестру оптимизм: она сказала, что он жив, но не имеет возможности дать о себе знать. Мира уже закончила Химико-технологический институт в Харькове и жила в кухне, в которой мы с родителями обитали. Она работала химиком в одной артели. И вот чудо – Яша стоял на пороге нашей кухни и улыбался мне. Он ведь меня помнил, потому что до войны часто заходил к нам в дом. Мира и родители были на работе, а я собирался в школу. Он был старше меня на целых 10 лет и показался мне взрослым дядькой и настолько красивым в своей морской форме, что я потерял дар речи. Яша – живой!
Короче, я, ошеломлённый, поскакал к Мире на работу, чтобы сказать ей, что Яша тут, Яша жив и ждёт её в нашей кухоньке. Они поженились буквально сразу, и были всегда счастливые, и говорили, и говорили, а вернее, это он рассказывал, где он был в эти годы войны и после её окончания. Он рассказал, что когда немцы взяли Севастополь, то несколько кораблей ушли к берегам Болгарии и там сдались властям. Матросы и офицеры были интернированы и помещены в лагерь для военнопленных. В 1944 году Болгария вышла из войны, и Яша вернулся снова в Севастополь, а затем воевал и заслужил все эти награды. Он сказал, что он нас искал, но получал отрицательные ответы. Свадьбу сыграли тут же в кухне. Были только жених и невеста, родители и я. Наступал вечер. Родители ушли куда-то к знакомым, молодые легли отдыхать на единственную двуспальную кровать в кухне. Ну а я ушёл гулять. Я, конечно, понимал, что мне пора уходить. Я вышел во дворик нашего домика, сел на скамейку и так сидел, соображая, куда мне пойти. Хотел пойти к своему довоенному дружку Вальке Боадзе, но вспомнил, что он, как бывший сын полка, получил приглашение приехать в Одессу поступать в мореходку. Я так ему завидовал. Герой войны, при медалях, и вот уже знает, чем ему заняться и кем стать в жизни – совсем взрослый человек. Вдруг дерзкая мысль мелькнула в моей безрассудной курчавой голове. Я решил покрасоваться в городе, в парке у танцплощадки. Я осторожно заглянул в кухню. Молодожёны спали крепко, и я решился. Вошёл, взял всю форменную одежду и обувь Яши и тут же на скамейке во дворике переоделся. Я не думал, подойдёт она мне, худому юноше, или нет. Главное было – натянуть брюки и бушлат с орденами. Я взял свою палочку, которая помогала мне ходить после перелома ноги ещё долгие месяцы, прихрамывая, пошёл к городскому парку по центральной улице. Пришёл в парк и стою у танцевальной площадки, слушаю военный оркестр и наблюдаю за парами, которые кружились на танцплощадке, забыл обо всём на свете! Когда я шёл сюда, всё время думал: «Ну чем я не герой войны как Валька?» В те послевоенные годы было немало ребят моего возраста, которые были в партизанах или в армии как сыны полка и были награждены многими медалями. А после войны носили свою старую армейскую форму. Время тогда было тревожное, орудовали разные банды, которые грабили и убивали мирных жителей и особенно демобилизованных солдат и матросов, возвращавшихся домой. В основном нападали на одиночек в ночной темноте. Поэтому в парке и на центральной улице ходил военный патруль: офицер и два-три солдата при оружии. Они были главными, а не милиция, и спасали попавших в беду гражданских и военных. Без них было бы страшно выйти вечером в город.
Вот, значит. Стою я рядом с танцплощадкой, увлечённый музыкой духового оркестра. И слушаю песни военных лет, которые обычно пела в перерывах между танцами какая-то певица из народа или народная певица типа Клавдии Шульженко. Вдруг кто-то дёрнул меня за бушлат. Я обомлел – военный патруль, тут как тут. Вопрос: «Кто ты? Документы?» Я так растерялся, что молчу от страха. Что сказать? Пропал... Заметут тут же. Тут и второй вопрос мне: «Инвалид войны?» Я ведь держал в руке палочку, на которую опирался, стоя у танцевальной площадки. «Да-да, – пролепетал я, – контужен, и нога». Офицер вновь спрашивает: «Документ есть?» Я снова обомлел. А потом рука моя машинально поползла по бушлату. Я почувствовал, что что-то лежит в загрудном кармане, рукой ощупал – документы Яши. Вытащил их и подал офицеру патруля. Он, как мне показалось, смотрел в них пристально. Потом на меня. Потом снова на документ, и вдруг сказал: «Здорово же ты, мужик, похудел в госпитале, просто не узнать – ты или не ты». Было темно, и светила только луна. Он сказал: «Что-то молодо очень выглядишь...» Подумал минутку и вернул мне документы. «На, держи, а фото смени обязательно, понял?» И они ушли в темноту сада. Растерянный, я не знал, в какую сторону идти из парка к дому. Было так темно или потемнело в глазах от пережитого страха? Уж как я доковылял до дома в темноте, спотыкаясь, ударяясь больной ногой о булыжник и хромая ещё больше: оказалось, что обувь Яши была мне тесна или даже мала, хотя я её надел и терпел, а сейчас уже не шёл, а ковылял.
Пришёл к дому. Света в кухне никто не зажигал. Значит, молодые крепко спали и ещё не приходили родители. Боже мой, какая радость светилась в моих глазах! Тихонько я вошёл в кухню, разделся, сложил на табурет форменную одежду Яши и обувь и так же тихо вышел. Нашёл свою одежду в садике на скамейке, оделся и сидел, ожидая прихода родителей. Потом мы несколько ночей спали на полу, давая молодым возможность понежиться на кровати, а через несколько дней Мира и Яша уехали в город Таллинн, в Эстонию, где жила сестра Яши с мужем-майором. Он служил в армии в Таллинне. Вот такая была история со мной в юности. Только в семнадцать лет можно быть таким глупым и беспечным шалопаем. Конечно, я молчал, как рыба, и никто не узнал о моём разгильдяйстве, и долгие годы я никому не рассказывал об этом. Но тот случай заставил меня сразу как-то повзрослеть и поумнеть, что ли.
Вот так несколько часов я был сухопутным старшим матросом.