Бывает, что сам человек очень мало знает о своих способностях, о своём таланте, и только случай в его жизни может выявить их в нём, что впоследствии может стать его профессией или просто хобби на всю жизнь. Так, в общем, случилось и со мной в 1944 году, когда я учился в русской школе с гуманитарным уклоном. Мне было четырнадцать лет, я жил с родителями в эвакуации в Туркмении в областном городе Ташауз. Русская школа была единственной. Однажды как-то на перемене я ходил по коридорам школы, и мне навстречу шла директор школы. Она тоже была из эвакуированных, из Ленинграда, ещё не совсем старая, единственный учитель русского языка и литературы в школе. Школа была неполная – восьмилетка. В ней учились ребята многих национальностей: русские, татары, евреи, белорусы. Однако перейду к теме моего рассказа – как я вдруг был назван школьным поэтом.
Так вот, директор школы остановила меня и, посмотрев как-то с усмешкой, вдруг спросила: «Мальчик, твоя фамилия Флейшер? Я помню, ты всегда читаешь стихи русских поэтов на школьных вечерах. Я тебя запомнила! У тебя что-то есть своё, написанное тобой? Стихотворение или рассказ? Такой курчавый, как Пушкин в детстве, и черный, как эфиоп (я был чёрен от солнца), не может не писать стихов». Я растерялся, покраснел и ответил, что не умею писать стихи, но очень люблю русских и украинских поэтов-классиков. «Понятно, – сказала она. – Жаль! В школе никто не пишет стихов в стенгазету». Она задумалась, но меня не отпускала, хотя прозвенел звонок на следующий урок, и опять заговорила: «Я прошу тебя зайти после занятий ко мне в кабинет. Поговорим об этом. Хорошо?» Конечно, куда я мог деться: директор была строгая женщина и требовала полного повиновения в школе и в классе на своих уроках. Она сама часто нам в классе на уроках литературы читала Пушкина и Фета наизусть. При этой декламации она больше была похожа на артистку, чем на учительницу. Читая стихи, она жестикулировала, запрокинув назад голову, увитую тяжёлой косой, и глаза её блестели от какого-то задора, как у девочки-школьницы. В общем, я подчинился и после уроков, постучав, вошел в её кабинет. У нас состоялся такой разговор. «Я тебя прошу вот о чём. Скоро день рождения нашего великого вождя товарища Сталина, и сейчас по всей Туркменской республике в его честь проводятся различные торжественные мероприятия. В том числе сейчас объявлен конкурс на лучшее стихотворение среди школьников республики о великом вожде. Я думаю, что кроме тебя в нашей школе никто не сможет сочинить стихотворение лучше. Я уверена, что у тебя получится. Только ты в нашей школе так любишь советскую поэзию. Постарайся написать в ближайшие дни это стихотворение». Я молча кивал головой. Пришёл домой, в свою кибитку, в которой не было электрического света и я всегда писал и читал при самодельных свечах, сделанных моим отцом из картошки. Было такое, что на свечи денег у нас не хватало, и папа делал огонёк вот таким вот образом: разрезалась пополам картофелина, в одной и другой половинке делались углубления, в которые отец наливал хлопковое масло, фитилёк из ваты одним концом окунался в ямочку в картофелине, а другой конец зажигали. И такая «свеча» горела, светила и коптила ужасно, как паровоз. Так что после своих вечерних уроков у того огонька, придя в школу на следующий день, я часто получал от учителей и некоторых учеников вопрос: «Что у тебя в носу так черно?» Ведь даже зеркала не было в кибитке, вот я и не замечал закопчёность моего носа. Это просто ужасно, но так бывало.
Вот так вечером у чадящего, как труба паровоза, огонька, я сел писать стихотворение о товарище Сталине. Сейчас многие могут посмеяться надо мной, но тогда мы – школьники – были в восторге от великого вождя всех народов Страны Советов. Конечно, стихотворение мне давалось нелегко, ничего не мог путного придумать, и тем более понятия не имел о том, как зарифмовать его. И всё-таки я написал такое стихотворение. Я его помню даже сейчас, через семьдесят лет. Начиналось оно так:
«Там на Кавказе, в городе Гори,
На косогоре дом стоит косо.
Там живет Сосо,
Бедный мальчик-грузин,
Сапожника сын».
(Прим. – Иосиф по-грузински Сосо)
Короче, моё стихотворение стало лучшим на конкурсе школьников Туркмении, и меня назвали победителем конкурса по республике, наградили грамотой и денежной премией –Сталинской. Это я узнал через какое-то время от директора школы. Она меня очень хвалила и сказала, что, наверное, я стану поэтом.
На общешкольном митинге в актовом зале школы в день рождения товарища Сталина – 21 декабря 1944 года – нас собрали, и директор школы торжественно зачитала всей школе благодарственный приказ, в котором объявлялось, что я как победитель награждаюсь почётной грамотой правительства Туркмении и денежной премией. Уже до этого собрания директор школы попросила меня к себе в кабинет и сказала: «Тебя вызовут на сцену зала, ты уж, пожалуйста, надень что-нибудь получше, и чтобы в ноздрях твоего носа было чисто. Вот тебе зеркало, на память… И ещё. Видишь этот конверт с деньгами? Его я вручу тебе на сцене. Когда буду вручать, ты, главное, крикни: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство! И этот конверт с премией я отдаю Родине нашей на строительство танка или самолёта для любимой советской Красной армии». Понял?»
Я только кивал своей курчавой головой и говорил: «Понимаю, спасибо». Сколько было денег в том конверте, который сразу при вручении мне я отдал директору школы, я так и не знаю до сих пор. Не спросил её. То ли был так глуп и стеснялся, то ли ничего не понимал до конца от радости. Директор заявила всем, что отныне я – школьный поэт, и эти её слова запали в глупую баранью курчавую голову, и я ещё много лет, даже повзрослев и закончив среднюю школу в 1948 году в Кременчуге, считал себя школьным поэтом, писал стишки и относил их в школьную стенгазету. И гордился этим. А для пущей важности в шестнадцать лет, когда получал свой первый паспорт, я изменил своё имя – Йехиэль на Вильям. Ведь я так любил и люблю до сих пор Вильяма Шекспира! Вот тогда-то меня все друзья по школе и стали называть Вильямом-не-Шекспиром. После окончания средней школы я решил поступать в Харькове в университет на факультет журналистики. Однако в 1948 году мои чисто еврейская фамилия и отчество вызвали такую неприязнь ко мне приёмной комиссии, что уже на собеседовании я не был допущен к сдаче вступительных экзаменов. На этом закончилась моя мечта заниматься поэзией, но писать стихи я не перестал. Писал и пишу в стол, так что школьным поэтом я так и остался, вплоть до сегодняшнего дня. А может, и нет? Что-либо напечатаю…