Почему детские годы так запоминаются каждому? Трудно ответить, да я и не берусь. Проживая долгую жизнь, ты всегда остаёшься ребёнком, и воспоминания твоих детских лет самые яркие, разноцветные, как твоя первая книжка, о которой ты помнишь до конца жизни, забывая тысячи других прочитанных. У каждого детство и трудное, и лёгкое. Даже трудное детство приятно вспоминать.
У моего отца было трудное детство – полусиротское. Вспоминая эпизоды из детских лет, он рассказывал и о поездке со своим отцом на ярмарку в Варшаву. Ему тогда было лет восемь. Это было в конце XIX века. Ехали они на подводах и телегах, запряжённых лошадьми. Телеги двигались медленно, а балаголые извозчики – так на Украине называли извозчиков грузовых – жалели своих лошадей и не стегали их кнутами. От местечка Мациёв на Волыни на Украине до Варшавы в Польше путь был долгий и продолжался и днём, и ночью. Дорога оказалась очень утомительной для отца. Ночью все пытались уснуть на соломе, постланной на подводах. И отец-мальчик, конечно, спал. Дорога шла через лесную чащу. Вдруг послышался протяжный волчий вой. Люди встрепенулись, проснулись, было уже не до сна. Отец вспоминал, как извозчики стали подгонять лошадей так, что подводы тряслись на ухабах лесной дороги и казалось, что они сейчас развалятся и люди окажутся в лесу лежащими на земле и беззащитными. Лошади неслись и от страха, от волчьего воя, и понукаемые извозчиками и криками людей, сидящих на подводах. Но волки не отставали от подвод, их была целая стая. В какой-то момент они бежали с двух сторон телег, почти рядом. Горящие глаза их наводили ужас на людей и лошадей. Казалось, что уйти от них невозможно. Кто-то догадался поджечь солому, лежащую на телеге, и горящие пучки бросать в волков. В одной из телег везли на продажу веники. Их тоже стали поджигать и кидать в сторону волков. Все подводы осветились в ночи огненным вихрем. Волки, испуганные ярким пламенем горящей соломы и веников, стали отставать от подвод, и наконец люди смогли успокоиться. На рассвете благополучно выехали из лесной чащи.
Отец говорил, что произошедшее тогда напугало его так, что казалось всегда самым страшным в его жизни, хотя он прошёл две войны и не раз прощался с белым светом. О войнах он не любил рассказывать, а вот о детских страхах говорил так ярко, как будто это случилось с ним совсем недавно. Детский страх был в его рассказе потому, что детские страхи – самые стойкие и запоминаются на всю жизнь. Он говорил, что если бы не отбились от волков тогда, то не было бы нас на свете, и мне невольно передавался весь ужас этого случая. А когда они приехали в Варшаву на ярмарку, страхи были им забыты, и он катался там на каруселях и был счастлив, как это бывает только в детстве, удивляясь всему тому, что видел и слышал. Отец ему покупал маковки и баранки – бэйглз, чтобы ему было очень сладко.
В 1939 году отец взял меня с собой на Сорочинскую ярмарку. Это было в пятидесяти километрах от Кременчуга, на Полтавщине. Ярмарка запомнилась мне как чудесное театральное представление, огромное скопление народа. В основном это были крестьяне, их дети и цыгане. Шум и крики буквально заглушали всё, что происходило на ярмарке. Ржание лошадей и мычание коров создавали аккомпанемент, сквозь который слышна была игра на скрипках и бандурах, часто на них играли слепые певцы. От этой поездки остались незабываемые впечатления. Я впервые увидел и услышал народных артистов. Они так смешили людей, что все забывали о своих карманах, в которых хранили деньги. И, конечно, воры и воришки, шныряющие в огромной толпе, успевали делать свои делишки. Как тогда говорили: «Деньги ваши – стали наши». В цирке-шапито выступали известные борцы – Поддубный, Белоусов и многие другие. Это было очень интересное зрелище. Я держался за руку отца, всегда горячую и сильную, смеялся, глядя на этот ярмарочный балаган.
Помню, как целый цыганский табор окружил место продажи лошадей. Казалось, что все таборы Полтавщины переместились на эту ярмарку. Помню, что я был напуган рассказами о том, что цыгане порою воруют детей, особенно почему-то кудрявых. А я был с большой шапкой кучерявых рыжеватых волос. Вот я и держался за руку отца, боясь потеряться в этой огромной массе людей. Цыган я боялся особенно. Этот страх ещё долгое время преследовал меня, хоть я всегда и сторонился их на рынке в родном городе, где они кучковались. Конечно, цыгане не волки дикие, но что-то страшное я видел в их поведении, когда они и их женщины забегали в наш двор, желая что-то украсть, и это им удавалось. Они ловили курей, которые свободно бегали во дворе, прятали их в своих широченных юбках и убегали так же внезапно, как и врывались во двор. То, что мне казалось в детстве страшным, сейчас вызывает только улыбку. И тем не менее мне очень запомнился случай из моего детства.
Однажды я шёл через рынок, и меня остановила цыганка, схватила за руку и предложила мне погадать. Я хотел как можно скорее от неё убежать и вырвал руку. Я сказал, что у меня нет денег. Цыганка рассмеялась и сказала: «Я вижу, ты ещё мальчик. Я тебе погадаю без денег, кудрявый. Покажи ладонь». Я невольно подчинился и помню её пророческое гадание о моей судьбе. Она сказала: «Характер у тебя, как у молодого бычка на верёвке. Кто тебя за неё потянет, за тем и пойдёшь. Ты будешь женат дважды. В первый раз неудачно. Вторую твою жену будут звать Люба. И жить ты будешь у самого моря, с Любой, всю жизнь. И будешь счастлив». Так эта цыганка предсказала мне мою судьбу. Теперь тот страх кажется мне смешным. Я в какой-то мере очень благодарен цыганке за мою предугаданную судьбу, и я поверил, что гадание цыганок по ладони руки – это не вымысел, они это умеют делать как никто другой. На ярмарках мне больше не приходилось бывать, но помню слова отца, когда он говорил по дороге на ярмарку буквально следующее: «Когда ты едешь на ярмарку, ты как бы подымаешься в гору и время поездки длится долго, ты предвкушаешь счастливые дни и праздники жизни. А когда едешь с ярмарки, возвращаясь домой, ты как бы катишься на телеге быстро-быстро с горки, пытаясь притормозить, и уже без денег и радости, которые ты оставил там, на ярмарке. Так вот и в жизни, сынок. Едешь за счастьем на ярмарку в молодые годы, а состарившись – едешь с ярмарки жизни, и все радости позади. Ты катишься с этой горки быстро-быстро, как и твои годы жизни».
Написав эти автобиографические воспоминания, я подумал, что счастье уже в том, что я живой и дожил до старости несмотря на то, что было пережито: я мог умереть от болезней, от голода, мог утонуть, мог погибнуть при бомбёжке или быть расстрелянным в оккупации вместе с родителями, а мог остаться сиротой.
И я живу. Значит, я счастливый человек…